- 4 июня, 2026
- 8:46 пп
- Украина
В Киеве 4 июня 2026 года демонтировали памятник Михаилу Булгакову на Андреевском спуске. Монумент стоял рядом с Литературно-мемориальным музеем писателя, в одной из самых узнаваемых точек украинской столицы.
Формально это решение было принято раньше: Киевский городской совет поддержал демонтаж еще в декабре 2025 года. Но именно день, когда коммунальные службы сняли памятник и вывезли его с Андреевского спуска, стал символическим финалом старого спора.
Потому что Булгаков в Киеве — это не только литература.
Это вопрос о том, кто имеет право рассказывать историю города. Это вопрос о том, можно ли в столице воюющей Украины сохранять публичный памятник автору, который смотрел на украинское государственное движение изнутри русского имперского мира. И это вопрос о том, где проходит граница между чтением сложного автора и его чествованием на пьедестале.
Почему демонтаж памятника Булгакову стал больше, чем городской новостью
Памятник Булгакову был установлен на Андреевском спуске — улице, которую часто воспринимают как одну из культурных визитных карточек Киева. Именно поэтому демонтаж не мог пройти как обычная коммунальная процедура.
Это не окраина, не случайный бюст у закрытого учреждения, не забытая советская табличка на стене. Андреевский спуск — место, где город показывает себя туристам, киевлянам, иностранцам, историкам, художникам и тем, кто ищет в Киеве не только архитектуру, но и смысл.
Булгаков там долгое время выглядел как часть «старого Киева». Его биография действительно связана с городом. Он родился в Киеве, жил в нем, писал о нем, создал один из самых известных литературных образов Киева начала XX века.
Но в этом и заключается сложность.
Если бы речь шла о писателе, который просто жил в городе и оставил о нем художественные тексты, спор был бы гораздо мягче. Однако Булгаков писал о Киеве в момент, когда решалась судьба украинской государственности. Он описывал события 1918 — начала 1919 года не нейтрально, а глазами русского обывателя и офицерской среды, для которой украинское движение было не естественным правом народа на самостоятельность, а раздражающим вторжением в привычный порядок.
После полномасштабного вторжения россии в Украину такие вещи стали читаться иначе.
Пока российская пропаганда продолжает повторять, что Украина «искусственная», что украинская государственность якобы случайна, а Киев — часть «русского исторического пространства», памятник Булгакову в центре столицы перестал быть просто знаком литературной памяти.
Он стал частью спора о праве Украины на собственную оптику.
Памятник — это не библиотечная полка
Главная ошибка противников демонтажа часто состоит в подмене понятий. Они говорят так, будто снятие памятника означает запрет на Булгакова, уничтожение литературы или отказ от изучения сложного наследия.
Но памятник — это не книга.
Книга может лежать в библиотеке, быть предметом лекции, критической статьи, школьного или университетского курса. Ее можно читать, спорить с ней, разбирать язык, композицию, идеологию, художественный талант и политические слепые зоны автора.
Памятник делает другое. Он не предлагает дискуссию. Он утверждает публичное уважение.
Когда фигура стоит на пьедестале в историческом центре столицы, город словно говорит: этот человек достоин быть частью нашего видимого пантеона. Не просто частью истории, а частью почетного городского пространства.
Вот здесь и возник конфликт.
Украина не обязана стирать Булгакова из литературы. Но Украина имеет право сказать: этот автор не должен стоять на пьедестале в Киеве, особенно во время войны с государством, чья имперская идеология десятилетиями пользовалась похожими представлениями об Украине.
Булгаков и миф о «страшной Украине»
Чтобы понять, почему спор вокруг Булгакова оказался таким острым, важно выйти за пределы простого тезиса «российский писатель». Проблема не в языке как таковом и не только в паспорте культурной принадлежности.
Проблема в мифе.
В украинской дискуссии о Булгакове особое место занимает анализ того, как он описал украинское движение в «Белой гвардии» и «Днях Турбиных». В статье Ярослава Тинченко в «Українському тижні» эта линия сформулирована особенно точно: Булгаков еще в 1920-е годы помог создать и закрепить в российском сознании образ «страшной Украины» и «брутальных петлюровцев». При этом парадокс в том, что его текст не так примитивен, как позднейшие российские штампы. Он намного сложнее и потому гораздо интереснее для анализа.
Булгаков писал с позиции человека русского мира, который видел украинское национальное движение как угрозу привычной городской, социальной и культурной иерархии. Для его героев Киев — это не столица украинского проекта, а «их» город, где украинская армия и украинский язык воспринимаются как что-то чужое, резкое, пришедшее извне.
Именно это сегодня звучит особенно болезненно.
Потому что кремлевская пропаганда XXI века говорит почти тем же языком, только грубее. Она тоже отказывает Украине в полноценной субъектности. Она тоже изображает украинское движение как опасную стихию. Она тоже пытается представить украинскую государственность не как исторический выбор общества, а как угрозу «нормальному» порядку.
Булгаков не писал современные методички Кремля. Но его литературный взгляд оказался очень удобным для более позднего имперского мифа.
Парадокс «Белой гвардии»: автор против Украины, но текст фиксирует украинскую силу
Самое интересное в споре о Булгакове состоит в том, что его нельзя просто отбросить как примитивного пропагандиста. В «Белой гвардии» есть имперская оптика, презрение к украинскому языку, болезненное неприятие украинской государственности. Но там же есть и то, что в советской литературной среде было почти невозможно увидеть открыто: украинская армия показана как реальная сила.
Не как мифические «банды», не как случайный хаос, не как карикатура из московских газет, а как военная и народная реальность.
Важная мысль из анализа «Українського тижня» состоит в том, что в советское время именно у Булгакова можно было прочитать не только о «петлюровцах» в грубом пропагандистском смысле, а о регулярной украинской армии, которую поддерживала значительная часть населения.
Это исторически важный парадокс.
Автор не любил украинский проект. Его герои смотрели на украинцев свысока. Но сам художественный материал оказался сильнее авторской неприязни. В тексте проступает украинская массовость: люди, вернувшиеся с войны, умеющие стрелять; оружие, спрятанное по селам; украинские учителя, фельдшеры, семинаристы, бывшие военные, которые становятся кадрами национального движения.
Да, Булгаков подает это с тревогой и иронией.
Но читатель видит главное: Украина не была выдумкой. Украинская армия не появилась из пустоты. За ней стояли социальные слои, военный опыт, национальное чувство, оружие, местная поддержка и желание говорить о будущем страны на украинском языке.
И в этом смысле Булгаков, сам того не желая, оставил свидетельство, которое работает против российского тезиса об «искусственной Украине».
Почему образ петлюровцев у Булгакова сложнее кремлевской карикатуры
Еще один важный момент: Булгаков не всегда изображает украинских воинов только как безликих злодеев. В отдельных эпизодах его текст показывает логику их действий, военную ситуацию, мотивы и обстоятельства.
Например, когда речь идет о столкновениях с офицерскими частями или о борьбе с людьми, которых украинские силы воспринимали как противников УНР, текст не всегда сводит происходящее к «национальной дикости». В анализе «Укранського тижня» обращается внимание: у Булгакова украинские воины не убивают персонажей просто за то, что те русские, евреи, русскоязычные или не разделяют украинские идеи. Он показывает военный контекст, документы, разведку, принадлежность к враждебной стороне.
Для сегодняшнего читателя это важно по двум причинам.
Первая: Булгаков действительно был человеком с имперским мировоззрением, но его художественная наблюдательность иногда фиксировала реальность точнее, чем его собственные политические симпатии.
Вторая: позднейшая российская пропаганда часто берет из таких текстов только удобную оболочку — «хаос», «петлюровцы», «страшная Украина» — и выбрасывает все, что мешает мифу. А мешает многое: организованность украинских частей, народная поддержка, военная дисциплина, сложность событий, ответственность разных сторон.
Именно поэтому современное украинское прочтение Булгакова не должно быть ленивым.
Его нельзя просто заменить лозунгом. Его надо разбирать — но не чествовать.
Что демонтаж говорит Киеву, Израилю и всем, кто понимает цену памяти
Для израильской аудитории эта история понятна глубже, чем может показаться снаружи. В Израиле хорошо знают, что борьба за память — это не украшение политики, а один из ее главных нервов.
Улица, памятник, музей, мемориальная табличка, название площади — все это отвечает на вопрос: кто считается своим, кто остается сложной частью истории, а кто превращен в символ чужой власти.
В Киеве сейчас происходит именно такой пересмотр.
НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency рассматривает демонтаж памятника Булгакову не как «войну с литературой», а как отказ украинской столицы от имперской рамки, в которой Киев десятилетиями пытались представить не центром украинской государственности, а удобным фоном для русского культурного мифа.
Для репатриантов из Украины, украинского комьюнити Израиля и евреев, внимательно следящих за войной россии против Украины, здесь есть очевидная связь с израильским опытом. Народ, который знает, что память нельзя отдавать на чужую редактуру, лучше понимает, почему памятники в городе имеют значение.
Это не бронза.
Это власть над рассказом.
Булгаков, еврейский контекст и опасность упрощений
В этой теме есть еще один слой, важный для читателя в Израиле. Булгаковский Киев — это многонациональный город, где рядом существуют русские, украинцы, евреи, поляки, офицеры, лавочники, врачи, гимназисты, чиновники, беженцы, военные и люди, пытающиеся пережить очередную смену власти.
Именно поэтому любые простые схемы здесь опасны.
Если представить Булгакова только как «плохого русского автора», мы потеряем сложность киевского материала. Если представить его только как «великого писателя старого Киева», мы потеряем украинскую боль и имперский взгляд, встроенный в его тексты.
Правильнее видеть оба слоя сразу.
Он действительно был талантливым писателем. Он действительно создал сильный литературный образ Киева. Он действительно зафиксировал важные исторические сцены, иногда даже такие, которые украинская историческая память может читать как подтверждение собственной силы.
Но он также смотрел на украинское национальное движение изнутри мира, которому это движение было чуждо и неприятно. Он не видел в украинской государственности естественного права народа. Его герои часто воспринимают украинский язык, украинских военных и украинскую политическую волю как нарушение «нормального» городского устройства.
Для страны, которая сегодня защищается от российской агрессии, этого достаточно, чтобы снять памятник с пьедестала.
Не книгу из библиотеки.
Памятник с улицы.
История с переводом 1936 года: почему украинцы читали Булгакова иначе
Особенно важная деталь из материала «Українського тижня» — история украинского прочтения «Белой гвардии» еще в 1930-е годы.
Фрагменты романа были известны украинским эмигрантам, ветеранам Армии УНР. В 1937 году в издании участников освободительной борьбы «Календарь-альманах “Червоной Калины”» опубликовали переведенные фрагменты. Перевод выполнил Федор Дудко — человек, который сам был связан с украинской прессой Киева начала XX века и мог оценивать текст не только как читатель, но и как свидетель эпохи.
Это важный штрих.
Украинцы не начали спорить с Булгаковым только после 2022 года. Его читали, переводили, обсуждали и критически осмысляли намного раньше. Уже тогда было понятно: перед ними автор, чужой украинскому движению по духу, но при этом достаточно наблюдательный, чтобы оставить мощные сцены борьбы за Киев.
Фактически украинская эмиграция увидела в Булгакове не «своего» автора, а враждебного свидетеля, чьи описания можно использовать как исторический материал.
Это очень точная формула и для сегодняшнего дня.
Булгаков может оставаться материалом. Но материал — это не монумент.
Софийская площадь, украинская армия и невольное признание
Один из самых сильных сюжетов, на который обращает внимание анализ «Українського тижня», — описание парада войск УНР на Софийской площади 19 декабря 1918 года.
Для украинской памяти эта сцена важна сама по себе: Киев, Софийская площадь, украинские части, желто-синие флаги, военная организация, массовость, ощущение исторического момента. Даже если Булгаков писал с иронией, даже если он не разделял украинского пафоса, в его тексте все равно остается главное: украинская государственность была реальностью, а не фантазией.
Советская и российская традиция десятилетиями старалась представить украинское движение 1917–1921 годов как хаотическую, вторичную, почти случайную силу. Но описание у Булгакова, если читать его внимательно, ломает эту схему.
Там есть армия.
Есть командиры.
Есть люди.
Есть язык.
Есть символы.
Есть поддержка.
Есть Киев как пространство борьбы, а не как вечная декорация «русской истории».
Именно поэтому современное снятие памятника Булгакову не отменяет его текст. Наоборот, оно заставляет прочитать его внимательнее — уже не как ностальгический роман о «старом городе», а как документ имперского взгляда, внутри которого неожиданно проступает украинская субъектность.
Почему Киев не обязан быть музеем русского взгляда на себя
Долгое время значительная часть культурной оптики вокруг Киева строилась так, будто город должен быть благодарен за любое упоминание в русской литературе. Если русский автор писал о Киеве красиво, этого считалось достаточно, чтобы город оставался обязанным его памяти.
Но независимая Украина постепенно разрушает эту логику.
Киев не обязан быть музеем русского взгляда на Киев.
Киев может читать Булгакова, но не обязан видеть себя его глазами. Может признавать литературный талант автора, но не обязан оставлять его на пьедестале. Может сохранять музейную память, но отделять ее от публичного почета.
Это зрелая позиция, а не эмоциональная зачистка.
Более того, именно такая позиция позволяет говорить о прошлом честнее. Когда памятник стоит в центре города, он давит на разговор своим бронзовым авторитетом. Когда памятник снят, появляется возможность анализировать без обязательного поклона.
Деколонизация как оборона, а не месть
Российская пропаганда привычно представит демонтаж как «варварство», «отмену культуры» и «ненависть ко всему русскому». Это предсказуемо.
Но такая рамка намеренно скрывает главное: Украина не уничтожает культуру, а пересобирает публичное пространство после столетий давления империи и десятилетий советской русификации.
Деколонизация — это не месть мертвым писателям.
Это право живого общества решать, какие знаки должны стоять на его улицах.
Особенно во время войны.
Когда россия ежедневно пытается доказать, что Украины «не существует», украинские города отвечают не только армией, дипломатией и законами. Они отвечают картой улиц, языком вывесок, школьными программами, музейными акцентами, памятниками и тем, что исчезает с пьедесталов.
В этом смысле Андреевский спуск стал еще одной линией обороны.
Что остается после демонтажа
После 4 июня 2026 года Булгаков не исчез из Киева. И не исчезнет.
Он останется в архивах, музеях, книгах, статьях, университетских курсах и спорах. Его будут читать — возможно, даже внимательнее, чем раньше. Потому что без автоматического почитания легче увидеть и литературную силу, и политическую слепоту, и имперский нерв текста.
Но теперь Киев сделал важное уточнение: быть частью истории города и стоять на пьедестале в городе — не одно и то же.
Это, пожалуй, главный смысл демонтажа.
Украина не обязана хранить в центре столицы символы, которые помогают россии рассказывать старую сказку о «русском Киеве». Украина не обязана подменять собственную память чужой ностальгией. Украина не обязана объяснять свою государственность через раздражение тех, кто ее не принимал.
Булгаков когда-то помог закрепить в российском воображении образ «страшной Украины». Но история повернулась так, что именно эта «страшная Украина» выстояла, вооружилась, осознала себя, защитила Киев в 2022 году и теперь сама решает, кому стоять на Андреевском спуске.
Памятник сняли.
Книги остались.
Спор стал честнее.
А Киев еще раз напомнил: городская память — это не склад старых символов, а живая территория государства, которое защищает себя от империи не только на фронте, но и в собственном историческом центре.